Театру на Таганке - от соучастников

Большие гастроли Театра на Таганке в Пскове позади: шесть дней аншлагов, пять спектаклей, четыре комедии. Кажется, четыре. Кажется, комедии. В театре во всем приходится сомневаться, на то он и театр. Елена Ширяева о гастролях Театра на Таганке для ПЛН.

Несомненно только недельное счастье псковских театралов, о котором мы предлагаем вспомнить в этом обзоре. Субъективном, конечно. 

Началось всё с мощного аккорда: два вечера подряд на сцене Псковского академического театра драмы имени Пушкина давали спектакль «Lё Тартюф. Комедия» в постановке режиссера Юрия Муравицкого. Два вечера псковские театралы могли переосмыслять школьные воспоминания о классицистической мольеровской пьесе или других постановках. Переосмыслить было что. Вернее, кого.

Куклы, куколки и куклищи

Искусный грим в духе комедии дель арте, костюмы, ссылающиеся на эпоху Людовика Великого, само сценическое пространство, напоминающее коробку, сужающуюся в перспективе (и эта перспектива кружит голову, вглядывается в тебя, как бездна), – всё будто бы отделяет зрителя от происходящего на сцене, делает его лишь наблюдателем за играющими там куклами, куколками и куклищами. Но ненадолго, потому что актеры постоянно вовлекают его в действие, делают почти соучастником, даже не приглашая на сцену.

Сами снизойдут, как снисходит в зал при первом своем явлении Тартюф (Роман Колотухин). О, такого Тартюфа, возможно, доселе и не бывало: суперзвезда в великолепной физической форме, с гитарой и в гриме, напоминающем одного сумасшедшего клоуна – американского психопата. Собственно, Тартюф и есть джокер, способный обернуться картой любого достоинства. Но в отличие от других героев, вокруг которых понаверчены метры ткани и поролона, он при первом знакомстве гол как стриптизер. Его, строго по Мольеру, и разоблачать-то не надо. 

Поэтому разоблачают в комедии Юрия Муравицкого всё семейство несчастного Оргона (Василий Уриевский), который вроде как один подпадает под поражающее воздействие Тартюфа. Оргон – милый тюфячок с ватными руками (руки как раз настоящие – самого господина Уриевского), которые совершенно по кукольному подрагивают в такт каждому его шагу. И сам он – чисто кукла Короля-Солнца. Еще одна очарованная – мать Оргона, госпожа Пернель (Надежда Флёрова), вся в черном как сицилийская вдова, ядовито плюющаяся, высохшая – кажется, что ее от сползания в могилу удерживают только две клюки, которыми она постоянно тычет во всех, кто еще рассчитывал пожить. Но остальные насчет Тартюфа заблуждений не имеют. И, вероятно, только потому, что злонамеренная сила Тартюфа направлена исключительно на человека, принимающего решения. На Оргона.

Но! Если Тартюфу надо, то и прекрасная Эльмира (Дарья Авратинская) хоть ненадолго, да поддастся этому дьявольскому обаянию, завороженно застывая в третьей балетной позиции после «бочки комплиментов»: «Я красавица!»

А сын Оргона Дамис (Филипп Котов), обличая Тартюфа перед отцом, вдруг вовлекается в кокетливую борьбу-игру с обманщиком, упуская момент, когда всё оборачивается против него. Да так, что отец вышвыривает его, Дамиса, из дома, прошибая родным сыном бумажную, как выясняется, стену.

Может, лишь хрупкая куколка Мариана (Александра Хованская), которая даже в минуту, когда отец вершит ее судьбу, больше занята своими розовыми плюшевыми зайцами, избегает прямого попадания в когорту обольщенных. Да языкастая, подвижная как ртуть служанка Дорина (Анастасия Лазукина) способна держать себя в руках, но удержать от разрушения этот дом, окончательно впавший в прелесть, она не в силах. Потому что дом пропадает вследствие коллективных усилий, не один Тартюф старается…

И всё же, всё же… Не знаем, как было бы в 2020 году (в год премьеры спектакля), но в 2026-м совсем не хочется судить бедное семейство господина Оргона и его присных по гамбургскому счету. За что им всё это, понятно: за инфантилизм, за избегание ответственности, за легкость самообольщения и легкость предательства – едва задето самолюбие, а уж бегут предлагать себя другим. За то, что в борьбу со злом вступают, лишь когда задеты их собственные интересы. За то, что дом у них изначально бумажный, головы фарфоровые, туловища ватой набиты!

Фух, как же легко, перечисляя чужие несовершенства, «обтартюфиться от головы до ног». Как легко, наблюдая за разоблачением (буквально - раздеванием) бедной семьи Оргона, когда все подозреваемые накладные бюсты, бедра, парики становятся очевидными, понимающе вздыхать, почти как окостеневшая мадам Пернель: по грехам! Но, дорогой зритель, тебя ведь тоже почти три часа обольщали, и ты обольщался, вовлекали, и ты вовлекался, разоблачали, и ты… Разоблачился? Нет? Так и мерзнешь в одиночестве на недостижимой для героев Мольера нравственной высоте?

 

Да, финал (совсем не по Мольеру), когда весь дом и мир Оргона рушится, превращается в труху, а его обитатели задыхаются в якобы спасительном дыму, в этой истории заслужен и закономерен. Как финал знаменитого стихотворения Георгия Иванова: «И никто нам не поможет, и не надо помогать!» Но как же жаль, особенно всех (с). Ведь «люди как люди…»  (и далее по Булгакову). Неужели и правда – заслужили?

 

 Фирс и фарс

«Сгубил мне пьесу Станиславский», - сетовал автор «Вишнёвого сада» в ответ на доходящие слухи о премьере: затянуто, драматично, постановщики видят не то, что он написал, симпатизируют не тем, кому дОлжно… Литературоведы еще советской эпохи устали предоставлять публике объяснения: ну почему Антон Павлович считал, что написал комедию, «местами даже фарс»? Что там смешного?

 

Кажется, и Юрий Муравицкий, вновь прямо прописав авторский жанр в названии спектакля, был заранее согласен со Станиславским, но не стал спорить и с Чеховым. И поставил «Вишнёвый сад» в кабаре! Под легкую фортепианную музыку (у «Тартюфа» и «Вишнёвого сада» не только один режиссер, но и один композитор – Луи Лебе), на красных ковровых дорожках, с помпезной мраморной лестницей. Сплошная «атмосфэра», и никакого тебе нежного вишневого цвета, полутонов и полу-вздохов. И сада-то никакого нет, сыграть его роль предлагают зрительному залу: мы тут люди временные, кончится спектакль, вырубят свет, вырубят и сад.  К тому же предлагает звезда заведения – Любовь Андреевна Раневская (Ирина Апексимова), проездом из Парижа, как тут откажешь.

 

Кабаре-стилистика предполагает сольные номера, и это очень по-чеховски: герои «Вишнёвого сада» всё равно друг друга не слышат, так зачем им в ансамбль? Дуэты тоже складываются, порой неожиданные: так мощный, полный жизненных сил старик Фирс (Сергей Векслер), способный в прямом смысле слова носить на руках своего барина (в роли Гаева – Александр Резалин), одним незаметным силовым приемом почти лишает возможности ходить и говорить офраченного наглеца Яшу (Антон Ануров). В той самой сцене, где Яша ему говорит: «Надоел ты, дед. Хоть бы ты поскорее сдох…»

 

Великолепен в своих сольных номерах «двадцать два несчастья» Епиходов (Роман Колотухин). И револьвер у него (опять же очень по-чеховски) не лежит в кармане без дела, а стреляет: и в зрительный зал, и в небо, откуда падает, естественно, чайка. Подбирая которую, Шарлота Ивановна (Любовь Селютина) вдруг говорит: «Я - чайка» - с такой узнаваемой «зареченской» интонацией, что наконец-то получается полный фарс. Но нет, еще не полный.

 

Еще надо пережить большой кусок драмы после счастливого возгласа Лопахина (Алексей Гришин): «Я купил!» Этот возглас всё меняет, наступает очевидное «поиграли и хватит». В кабаре антракт. Иному зрителю кажется, что эту часть поставил Треплев, а не Муравицкий. Все разъезжаются. Фирса забыли. Вот он уже и прилег в заколоченном доме, и руки сложил, и сказал себе: «Недотепа». И тут… они возвращаются! Все! Раневская возвращается за Фирсом и берет его в Париж, вообще всех берет в Париж, Лопахин дает ей денег и делает предложение Варе (Анастасия Захарова), которая до этого момента – чистый самурай, один путь без цели, а тут – хоп, и фата на голове! Всё до того хорошо, что Раневская разрешает Лопахину вырубить вишнёвый сад и строить дачи. И вот теперь – всё! Фарс! «Водевиль, трагикомедия, смешение жанров, черт подери!» Или посмертный сон забытого в холодном доме Фирса?

 

Пять авторов в поисках исполнительницы

Такие две небезусловные комедии в гастрольном сюжете хронологически были разбавлены третьей, которая вообще не спектакль. То есть не театр! Предупреждение большими буквами было вписано в сценическое пространство спектакля «Катарсис или Крах всего святого» режиссера Саши Золотовицкого. Это, к слову, свежая работа – премьера состоялась всего год назад, и вот, пожалуйста, в наших провинциях, где концептуализм и сегодня плохо приживается, зритель валом валит на постановку по пьесе Дмитрия Александровича Пригова. Видимо, пьесу не прочитав, что в нашем случае, безусловно, к лучшему!

 

Суть в чем: московский концептуалист Дмитрий Александрович Пригов приглашает к себе (почему-то повесткой) Елизавету Сергеевну Никищихину (да, ту самую – заслуженную артистку РСФСР, Антигону и Нину Орлович), чтобы склонить ее к… Участию в акции. В убийстве. В убийстве себя, то есть автора. Нет, не в переносном смысле. Это неважно, это как-нибудь потом (извините, вспоминая спектакль, невольно заражаешься манерой речи героев). Тем более, такого автора еще убей – Никищихина (Анастасия Захарова) одна, а его – пятеро (Олег Соколов, Василий Уриевский, Игорь Ларин, Анатолий Григорьев, Сергей Кирпичёнок).

 

Автора так много, он так умно, последовательно и поначалу даже тонко давит на все болевые точки в душе актрисы, что зритель (точнее, наблюдатель, но это неважно) невольно заражается этим нехорошим любопытством. Ведь точно вовлечет, склонит, сломает! Интересно же – на чем? На намеке на непрофессионализм, бездарность? На обнажении личной драмы? На чувстве вины перед ребенком? На… Публичном позоре! На страшном конфузе на сцене, который Она (актриса) отрицает с такой силой, что долго и очень красиво «месит» Его (автора), всех пятерых с применением всех видов боевых искусств и подручных средств. Этот бой прекрасен, его постановил Батраз Засеев. Актриса убивала автора под музыку Курехина, который в начале спектакля с телеэкрана бодро рассказывал, чем русское искусство отличается от прочего: безумием! Кто же спорит…

 

Наверное, рискованно было привозить в маленький город на большую сцену такой «столичный» спектакль, но, слава богу, обошлось овациями. А катарсис – это, выходит, для Нее, для Никищихиной, для актрисы... И если «это не театр», то что тогда театр?

 

«Когда-нибудь это кончится»

«Поцелуй. Конармия» по Исааку Бабелю – спектакль-атмосфера, спектакль-ощущение, как его определил сам режиссер Денис Азаров. И от этих определений ожидаешь каких-то акварельных впечатлений: да, война, но ведь любовь дышит, где хочет. И доверчивому зрителю, хотелось, наверное, чтобы режиссер как-то перепридумал этот «Поцелуй», создал более утешительную, чем у Бабеля, версию. Безумная какая-то надежда.

 

Но иногда она брезжит: вот Томилина (Анастасия Лазукина) и Лютов (Павел Лёвкин), случайно и ненадолго встретившиеся посреди войны, доверившиеся друг другу, мечтают, как они будут жить в Москве – в подробностях, которых нет у Бабеля. Вот бегает маленький Мишка (Максимильян Котов) живой, теплый. Правда, бегает то с ружьем, то с сабелькой, но бегает, вдовий сын.

 

Но, когда Лютов утешает свою Елизавету (еще не свою): «Потерпите, когда-нибудь это кончится». «Когда?» - спрашивает она быстро и жадно. «Когда-нибудь», - улыбается Томилин. И это звучит как «никогда». Зритель, конечно, знает, что кончится. Потом опять начнется, и опять кончится…

 

Но в моменте попытка создателей спектакля (если это было не просто декларацией) сосредоточиться на теме любви на фоне «всеобщего хаоса» как будто терпит поражение. Поражение от самой войны. Любовь есть, но она никого не уберегает. И падают, падают солдатики в своих белых нательных рубахах, не успевая дописать письмо матери, не дойдя до любимой, не увидев ее, кормящей младенца:

 

Едет лодочка-поморочка, знакомый парусок,
А я кричала и махала: «Воротись, милёночок»…

 

Эту народную песню в финале поют Томилина и Степь (есть в спектакле такой образ, воплощенный Марией Матвеевой – прекрасный, равнодушный и вечный как небо). И наступает темнота. А потом ты выходишь в фойе театра, и на тебя натыкается совсем юная девушка, ничего не видящая от слез.

 

Откупори «Фигаро», перечти шампанское

Последняя «фраза» гастролей вышла запоминающейся. Как такое не запомнить, многие до сих пор напевают:

 

…Зажигает вновь и вновь
Нас любовь, любовь, любовь
И пока играет кровь,
Ты любви не прекословь….

 

«Любовь – кровь», просто волшебно. Тем более, как известно из русской классики, «Женитьба Фигаро» великого Бомарше эквивалентна бутылке шампанского. Последний спектакль гастрольной афиши Театра на Таганке - «Фигаро» Дениса Бокурадзе – эквивалентен, скорее, пузырькам шампанского. Спектакль-перляж, спектакль-многоходовка (так много там хлопающих дверей и окон), при этом легкий, музыкальный, «почти комедия» (определение режиссера), почти смешная.

 

Да, это был, что называется, «спектакль для всех», не точка в конце гастрольного сюжета, но двоеточие со скобкой, которыми старшее поколение пользователей телекоммуникационной сети Интернет до сих пор обозначают улыбку в текстовых сообщениях. Псковские театралы были счастливы вновь видеть Романа Колотухина в роли Фигаро –  в коллекцию к Тартюфу, Ирину Апексимову в роли Розины, Игоря Ларина в роли графа Альмавивы. Не понятно, зачем графу Сюзон при такой-то графине. Все их совместные сцены с ревностью, оправданиями и разоблачениями выглядят как прелюдия, граф просто какой-то гигант (и не мысли), если ему такой графини мало. Зритель же, повторимся, рад всем, с кем успел почти сродниться за пять (а кто-то и шесть) вечеров.

 

Потому что главное общее впечатление от этих больших во всех смыслах гастролей: Театр на Таганке находится просто в фантастической форме – творческой, физической, интеллектуальной. Он легко присвоил пространство псковского театра, расположился там с видом «домашнего человека», как писали в русской классике. И каким-то образом сделал «дрампуш» еще более домашним, еще более своим для самих псковичей.

 

Таганка играла не только для псковского зрителя, но и вместе с ним, вовлекала, шутила, дурачилась, оценивала, подмигивала (все эти реплики в сторону, постоянный слом четвертой стены – или как это нынче модно называть в столицах – действительно здорово располагают). Старательно подчеркивала, что познакомилась с местом пребывания, а это тоже всегда подкупает: в «Вишнёвом саде» Аня и Петя бегут на Великую от Вари, в «Тартюфе» Валер умоляет Оргона бежать – хоть в Пушкинские Горы и т.д.

 

Елена Ширяева

Фото Вадима Боченкова

Источник: Псковская Лента Новостей