Есть и другая жизнь. Должна быть...

После премьеры Псковского драмтеатра - «Колдовка», которая состоялась еще в ноябре, даже не ду­мала, что буду писать об этом спектакле. Никогда не была поклонницей нашего театра и его главно­го режиссера, и спектакль произвел противоречивое впечатление. Но покоробил тон некоторых рецензий, недопустимо пренебрежительный и развязный, как по отношению к автору пьесы, так и по отношению к театру.

В последней своей постанов­ке Псковский театр обратил­ся к творчеству Николая Ко­ляды, одного из самых востребован­ных современных драматургов и ре­жиссеров. Наряду с именами Г.Го­рина, Н.Птушкиной, А.Галина, Л.Петрушевской пьесы Коляды в репертуарном списке российских театров занимают уже который год одно из первых трех мест, что сви­детельствует о большом интересе к его драматургии во всем театраль­ном мире. Но, несмотря на то, что пьесы Коляды уже давно и часто ставятся на всех сценах мира изве­стными режиссерами (среди них Р.Виктюк, Г.Волчек, В.Фокин, С.Арцыбашев, Б.Мильграм), его драма­тургия вызывает разноречивые оценки, от язвительного неприятия до желания серьезно разобраться в феномене Коляды. Разброс мнений в театральной критике и зрительс­ком восприятии можно объяснить са­мой природой пьес Николая Коля­ды. Они шокируют зрителей и чита­телей коллизиями, замешанными на грязном, жалком, неустроенном быте, выписанном по-натуралисти­чески густо, с бранью, склоками, пьяными скандалами и другими колоритными приметами «дурдома» нашей жизни; героями, лицезрение которых не доставляет удоволь­ствия; и языком - грубым, корявым, вульгарным, но не лишенным свое­образного блеска подзаборного юмора (характерен заголовок одной из рецензий на спектакль «Мы едем, едем, едем» театра «Современник» - «Лексикон хамского остроумия»). Шокируют и приемы раскрытия пси­хологии героев. Н.Коляде, по его собственным словам, интересно ко­паться «в человеческих кишках», и человеческий Дух раскрывается в пьесах Коляды иногда в таком не­приглядном виде, что становится не по себе.

Бытовая и психологическая «чернушность» пьес Коляды бьет в глаза, раздражает и ос­лепляет, закрывая в его текстах дру­гие пласты и смыслы. А они есть. И волнуют Н.Коляду не столько соци­альные проблемы, сколько метафи­зические глубины, сквозящие за житейским мельтешением и склока­ми. Бытовой мир, «дурдом» нашей жизни, в пьесах Н.Коляды размыка­ется, его рамки становятся зыбки­ми, и все происходящее как бы оп­рокидывается в другое измерение, оказываясь перед лицом звезд, неба, природы, вечности. Этот взгляд «от­туда», из бездны, на наш безумный и негуманный мир, в котором кор­чится в муках человек, очень важен для Коляды как некая высшая точка отсчета. Иное, небытовое измере­ние в пьесах Коляды проявляется как в устойчивых сюжетных и се­мантических мотивах, так и во вне-сценических элементах, прежде всего в обширных ремарках, кото­рые служат своеобразным настроенческим и смысловым камертоном и воплотить которые на сцене бы­вает очень трудно. «Стереомир» Н.Коляды редко находит адекват­ное воплощение на сцене, пожалуй, только собственные постановки драматурга в Екатеринбургском театре вскрывают мифологические пласты его текстов. Как правило, режиссерами и актерами прочиты­вается только бытовой, внешний план содержания, который расцве­чивается махровыми натуралисти­ческими мазками.

Признаюсь, что я шла на спек­такль «Колдовка», поставленный В.Радуном, с большой опаской, ожидая именно этого заземленного натурализма, который нередко в спектаклях Псковского театра пе­реходит грань вульгарности и по­шлости (как, например, в спектак­ле «Конкурс» по пьесе А.Галина). Но вот открылся занавес. Про­стенькое, жалкое, убогое жилище человека, лишенное стен, кровли, как-то неестественно вывернутое, не столько стоящее на земле, сколь­ко зависшее в пространстве - про­странстве леса, стеной стоящего вокруг, неба, звезд. И мне показа­лось, что Н.Коляде это понравилось бы, может быть, не столько в своем реальном воплощении (в декораци­ях есть некая ремесленность, что объясняется, скорее всего, финан­совой бедностью театра), сколько по своей идее. Сценографией В.Радуна заданы важные для драматур­га координаты - нет границ между миром человека и космосом, как нет границ между прошлым и настоящим (что достигается простым приемом - из леса как бы «исхо­дят» кинокадры из детства главной героини), есть единое общее Бытие, только человек, поглощенный су­етными, мелочными, эгоистически­ми заботами, забывает о том, что он - малая часть живой вселенной, а она рядом - дышит, зовет, шу­мит. «Из степи в лес несется тя­желый и глухой звук. Не то эхо, не то стон чей-то, не то вздох... Звук, долетая до леса, сильно ударяется в высокие сосны, и, словно захлебнувшись, начинает оседать, уходить в землю, пря­таться в ковер зеленой травы на лесной поляне, в чашечки первых грибов, в муравьиные кучи, в нор­ки лесных мышей... Проходит не­сколько минут, и опять, опять этот вздох Земли - печальный, величе­ственный и прекрасный. Опять он несется из степи к лесу и опять растворяется, исчезает... Никто на него не обращает внимания: ну шумит и шумит что-то там. Привык­ли. Как привыкли ко всему: к Солн­цу, Воздуху, Траве, Муравьям, Звездам». Жаль, что эта цитата из ремарки, начинающей пьесу, зву­чит только для актеров и режиссе­ра, задавая притчевые параметры прочтения рассказываемой исто­рии. В многочисленных ремарках Н. Коляды этими стонами, гулом, шу­мом, вздохами, звоном, похожим на звон колокола, Земля, как живое су­щество, постоянно откликается на все происходящее с людьми.

Чем же живет человек, привык­ший ко всему, не ощущающий сво­ей включенности в общий поток бы­тия? История банальная - сестры де­лят наследство. Отец по завещанию оставил одной из сестер приличную сумму денег, другая считает себя обделенной. Вот и приезжает Ма­рина в родной дом, чтобы получить, как считает, положенное ей по пра­ву, хотя о каком праве может идти речь, если она давно бросила и дом, и родных, ни разу за 20 лет не вспомнив об отце и сестре. В Ма­рине легко угадывается знакомый типаж хваткой, энергичной дамоч­ки, которая поглощена борьбой за свое материальное благополучие и женское счастье и которая стала в этой борьбе за место под солнцем злой и эгоистичной. Этот внешний рисунок роли и играет актриса Н.Чепайкина, особенно не углуб­ляясь в жизненную драму своей ге­роини, которую, по-своему, жалко. В свои 40 лет, не имея ни кола, ни двора, она наконец-то вышла замуж за веселого и доброго человека и теперь, глухая к чужому горю, не­способная к сочувствию и понима­нию, судорожно защищает свое право иметь дом, семью, ребенка.

История борьбы за наслед­ство могла бы быть баналь­ной, если бы не главная ге­роиня Н.Коляды - Зоя. Это люби­мый драматургом тип героя - наи­вного, способного к сочувствию и жалости, знающего, что такое стыд и совесть. Эти люди не умеют при­спосабливаться к жизни, страдают и мучаются, тонко чувствуя небла­гополучие и катастрофичность мира. С точки зрения толстокожего человека - это блаженные, «уродивые», колдовки, нормальным людям они кажутся странными, смешными, больными. Н.Коляда дал своей ге­роине имя Зоя - жизнь, но в свои 38 лет она выглядит «старуха-стару­хой» - нищенские одежды, повязан­ный по-старушечьи платок. Она и чувствует себя старухой, потому что устала от жизни, в которой не знала радости и не видит никакого смысла. Не рада Зоя и сваливше­муся на нее богатству, потому что деньги эти - проклятые, цена ее страданий и изуродованной жизни. Отец всю жизнь откладывал по ко­пейке, отказывая дочери в самом необходимом: «Кувырком все. И за­муж не вышла из-за этих денег. Платья мне сроду в жизни прилич­ного носить не пришлось...». Эти тысячи никого не могут сделать счастливым, именно поэтому Зоя и решает, что наследство отца ни­кому не достанется - ни ей, ни се­стре («Проклятые деньги. Помру я - пусть эти деньги государству достанутся»). Роль Зои, которую играет актриса Г.Шукшанова, сложна. Н.Коляда наделяет свою героиню сложным и неоднозначным характером. Не знавшая радости и любви, Зоя стала сдержанной, не­многословной, замкнутой, научи­лась не доверять людям, раскрыва­ясь в общении только с такими же обделенными судьбой, как и она. Есть в ее образе жизни и принципах что-то особенное, что выделяет ее среди людей и тем самым раздра­жает их, она для них - «колдовка». Старушечьи же платки и кофты скрывают еще молодое тело и лу­чистые глаза, только никто об этом не знает, потому что никому не пришло в голову сесть рядом, выслу­шать, снять платок, заглянуть в гла­за, попытаться понять, почему она так живет, почему общению с людь­ми предпочитает лес, домовых, ста­рого и одинокого казаха Байжана, почему не травит жуков, которые отовсюду сползаются к дому Зои, как будто ищут здесь пристанища. И только муж Марины - Николай (наиболее удавшаяся в этом спек­такле роль артиста Г.Золова) - еще сохранивший детский интерес к жизни и людям, смог расшевелить, разговорить сумрачную и немно­гословную «колдовку» и открыть истинное ее лицо. И произошли чудо преображения - Зоя, зовущая смерть как спасение, ожила и по­верила в возможность счастья.

В том, как играет Г.Шукшанова Зою, чувствуется род­ство душ. Но в игре актрисы недостает, на мой взгляд, той значи­тельности, той колдовской энергии, которая могла бы заворожить муж­чину, несмотря на ее старушечьи платки и внешнюю женскую неприв­лекательность. И потому непонятно, почему вдруг большого, красивого, веселого, сильного и доброго Нико­лая вдруг потянуло к этой ходящей бочком хромоножке. Не получилось, на мой взгляд, и преображения. Не­достаточно надеть светлое платье и снять платок, должно быть что-то еще, что заставило бы нас увидеть в Зое Г.Шукшановой красивую счастливую женщину. Как не получилось и другого преображения, когда Зоя становится свидетелем того, как возвратившаяся Марина смеет­ся над новым увлечением Николая, а у того не хватает сил, чтобы защи­тить Зою и остаться с ней. Меркнет свет в душе, Зоя хватает ружье и стреляет, стреляет, стреляет... Сыг­рать этот взрыв отчаяния и возвра­щение к своей ставшей еще более холодной и одинокой жизни Г.Шукшановой под силу, нов спектакле почему-то эмоциональной кульмина­цией стал затянутый монолог о за­мученном котенке, а на последнюю драматическую сцену уже не хва­тило сил. Ее значимость подчерки­вается автором происходящими в природе катаклизмами: «Тишина в лесу. Тишина на земле. Тишина в степи. Молчат птицы, не летают ба­бочки. Идет снег. Густой, хлопьями». Пьеса Н.Коляды о светопреставле­нии в душах людей, которое обора­чивается светопреставлением при­родным. И как жить дальше? В пос­ледних словах Зои «Есть другая жизнь... Должна быть... Жить... Жить...» слышны мотивы чеховской драмы (чеховского вообще много у Коляды): хочешь не хочешь - живи, нужно терпеть и нести свой крест. «Зоя плачет. Идет снег, идет дождь. Зоя плачет. Выглянуло солнце. Зоя плачет. Желтеют листья, летит с яб­лони белый цвет. Зоя плачет. Снег, дождь, туман. Зоя плачет. Темнота». Коляда не претендует на роль философа, мудреца, не изрекает истин, он мучительно, с болью сердца и слезами на глазах, раз­мышляет о том, почему так несча­стлив человек и возможно ли оно, счастье, вообще. Кто-то может ос­таться к этим размышлениям рав­нодушным, кому-то они покажутся скучными и надуманными. Но бе­зусловное достоинство спектакля в том, что театр вслед за автором попытался понять, зачем живем, зачем страдаем.

Если бы знать.

В.И. Охотникова

Источник: Псковская Правда. Вече, 10.02.2005