Новости / Публикации

25 февраля 2021 На Новой сцене Александринского театра Андрей Калинин инсценировал роман «Товарищ Кисляков», популярный в 1930-е и практически забытый сегодня Портрет, написанный беллетристом Пантелеймоном Романовым, не слишком лицеприятен. Жанр спектакля, балансирующего между сатирическим фарсом и ироничной мелодрамой, и очень человечная актёрская работа Ивана Труса позволяют проглотить эту горькую пилюлю. И получить несколько мазохистское удовольствие. Чёрный зал, чёрная сцена, красный кумачовый транспарант, призывающий вычистить весь вредный человеческий элемент: спектакли Андрея Калинина всегда на стиле. В Александринском их три (о «Марате-Саде» коротко – здесь, о «Детях у власти» – здесь), но я помню и его работы (и режиссёрские, и в качестве художника-постановщика) в московском театре Николая Рощина «А.Р.Т.О». Калинин и Рощин не просто соратники, их союзу подходит слово однопартийцы – учитывая интерес к текстам и эстетике революционного слома времён (предыдущую работу, «Детей у власти», они делали вместе, к «Товарищу Кислякову» Рощин напрямую не причастен, но, разумеется, не мог находиться совсем в стороне, будучи главным режиссёром Александринского). Это партия театра, который увлечён гротеском, абсурдом и революцией, точнее, её курьёзными последствиями; такой триумвират правит и «Товарищем Кисляковым». Заглавный герой, Ипполит Григорьевич Кисляков, бывший инженер-путеец, более привычный к обращению «господин» и поглядывающий на «товарищей» с понятной опаской, служит научным сотрудником в Центральном Музее. Туда новая власть направляет своих ставленников, «бабуинов в кирзовых сапогах» – по мнению старожилов, всей хлипкой душой сопротивляющихся «орабочиванию» («Я сегодня слышал прекрасное выражение «катись колбаской»! – Я не понимаю, что это могло бы означать»). С главным «бабуином» – директором Полухиным, посверкивающим жутким накладным глазом (великолепный Никита Барсуков легко совмещает в «Кислякове» две роли – кипучего человека Полухина и скандального фокса Джери) – Ипполита Григорьевича свяжут чуть ли не дружеские отношения. Впрочем, замешаны эти отношения на парадоксальном интеллигентском непротивлении грубой дикарской силе – и завороженности этой силой... Спектакль интригует уже выбором драматургического материала: воскрешение старых текстов из небытия – челлендж посильнее обращения к современным пьесам, даже лучшие из которых как-то мелковато выглядят в сравнении с прозой начала прошлого века (см., например, спектакль «Сахарный немец» в МХТ). Пантелеймон Романов, согласно биографической справке, в 1920-е был в числе самых популярных советских сатириков. Романова «прославил» Маяковский, приравнявший в стихотворении «Лицо классового врага» («Распознать буржуя — просто...») к самому Булгакову – обоим досталось как выразителям вкусов буржуев-нуво. «У него            обеспечены рублики – всем достояньем республики. Миллионом набит карман его, а не прежним                       советским «лимоном». Он мечтает                    узреть Романова... Не Второго –                   а Пантелеймо́на. На ложу               в окно                         театральных касс тыкая           ногтем лаковым, он     дает            социальный заказ на «Дни Турбиных» –                                   Булгаковым». Вот это, я понимаю, критика товарищей по перу; не какая-нибудь распря в фейсбуке. А именно о тех, кто сегодня шумит в fb, прямых и косвенных наследников той интеллигенции, «что началась при Белинском и кончилась при Ленине» (так громыхает один из двух героев Петра Семака – друг Кислякова Аркадий Незнамов, с женой которого у Ипполита Григорьевича случится роковой роман), и ведёт разговор «Товарищ Кисляков». Нет, никакого осовременивания, напротив, лаконичными эскизными штрихами (скупостью использованных постановочных средств спектакль в маленьком Чёрном зале походит на студийную постановку) реконструируется время книги Романова; 1920-е насколько условны, настолько и убедительны. Но в каждом типаже – бледной плаксивой даме Елене Викторовне – рефлекторно презирающей Кислякова жене (Василиса Алексеева), бородаче-профессоре Незнамове, посыпающем голову пеплом из-за утраты народом веры, яром новаторе Полухине, стремящемся сделать из музея, где «какие-то гробницы и царские шапки стерегут», движущуюся картину (как сказали бы сегодня, тотальную инсталляцию) – узнаются наши современники. Да чего там, мы и узнаёмся. Костюмы – другие, люди – те же. Романов, а вслед за ним и Калинин увлечены критикой интеллигентского сословия, так сказать, изнутри; действуют не то, чтобы с холодной головой, но точно с трезвым взглядом. «Я личность, я индивидуальность, почему я этим должен заниматься», – скорбит Кисляков, отправленный соседом (одна из ролей Александра Поламишева – фокинского Гоголя) на чистку сортира: это запоминающийся, но отнюдь не показательный эпизод. Карикатурностью в «Кислякове» не злоупотребляют, здесь игра тоньше – в полушаге от шаржа, с утрированными, но вполне правдоподобными чертами, без соскальзывания в чистое комикование. Этот баланс безупречно держит актёрская команда, в центре которой – белорусский артист Иван Трус. Эффектный приём вполне традиционного по форме, повествовательного спектакля, подробно (иногда – слишком подробно) переносящего книгу на сцену – материализация внутренних монологов Кислякова: ох, как в них он смел и неистов. Но это так, фантазии; хоп, меняется свет – и всё возвращается на круги своя; побунтовали в мыслях – и полно. Трус играет отнюдь не карикатурного рохлю и соглашателя; все беды – от чёртового желания всех понять и никого не осудить. В театральной критике оно, конечно, уместно, в жизни часто до добра не доводит.
16 февраля 2021 О старом и новом человеке «Товарищ Кисляков». По мотивам романа П. Романова.
Новая сцена Александринского театра.
Режиссер Андрей Калинин. «Товарищ Кисляков» Пантелеймона Романова легко вписывается в ряд постановок, которые выходили последние года четыре. 100-летие Октябрьской революции, в том числе, подхлестнуло интерес к драматургии и литературе 1920-х: здесь еще можно обнаружить героев разного социального происхождения и возраста, здесь еще дают голос тем, чьи убеждения расходятся с установками большинства, и здесь еще есть рефлексия по поводу новых порядков. Своей постановкой Андрей Калинин вводит в обиход российского театра имя писателя, находившегося в забвении более полувека. Таких сюжетов в истории нашей литературы, к несчастью, предостаточно, но этот случай интересен еще и потому, что в отличие, скажем, от Михаила Зощенко, с которым Романов негласно соперничал в 1920-х, он был известен разве что специалистам. Меж тем, Пантелеймон Романов был в числе тех, кто пытался разобраться с метаморфозами, происходившими с интеллигенцией, будучи прекрасным бытописателем с чувством юмора сродни зощенковскому. И. Трус (Ипполит Кисляков).
Фото — архив театра. Спектакль Андрея Калинина начинается с радиосообщения о происшествии, случившемся в одной из московских коммунальных квартир. Некий Аркадий Незнамов то ли покончил с собой, то ли был убит. В квартире нашли нож, принадлежащий главному герою — товарищу Кислякову, чьи удивительные ментальные и этические метаморфозы и станут основным предметом исследования постановки. Детективная завязка здесь необходима как точка отсчета, а уголовно-криминальная линия уходит на второй план до финала. Задается тема повествования: коллективное насилие неизбежно порождает частное, в отношении отдельных лиц. Последующие события даются ретроспективно. Роман густонаселен — в спектакле количество героев сводится к минимуму, и почти каждый актер играет несколько ролей. Режиссер помещает персонажей в небольшое, давящее, клаустрофобическое пространство Черного зала Новой сцены Александринки. Герои здесь, словно музейные экспонаты в витрине — находятся на расстоянии вытянутой руки, только трогать нельзя. Ассоциации с музеем неслучайны: Ипполит Кисляков с коллегами трудится в одном из таких учреждений, призванном собирать, хранить и выставлять на обозрение памятники истории, искусства и т. п. Новая власть в лице директора-пролетария Полухина (Никита Барсуков), окончившего рабфак, считает, что плоды революции представлены недостаточно широко и полно — экспонаты покрыты толстым слоем пыли, а их надо бы демонстрировать победившим массам, — и принимается все исправлять. Первым делом вешает кумач с лозунгом «Вычистим из наших рядов враждебные и чуждые элементы». Дальше — устраивает заседания и собрания, бессмысленные, но идейно верные. Музейные интеллигенты впадают в панику или ступор. Марья Павловна (Василиса Алексеева) беспомощно взывает к окружающим: «Где мы? Я ничего не понимаю». Окружающие предпочитают в ответ молчать, каждый раз сжимаясь, как от удара. Единственный, кто открыто возражает хамской власти, — кисляковский коллега Андриевский (Петр Семак). Он исчезает первым и безвозвратно. Это событие становится для главного героя детонатором, запустившим необратимый процесс моральной деформации. Сцена из спектакля.
Фото — архив театра. Бывшего инженера-железнодорожника, волею обстоятельств ставшего музейным сотрудником, Ипполита Кислякова играет недавно принятый в труппу Иван Трус. До недавнего времени он служил в минском Театре имени Янки Купалы, что, разумеется, сразу наполняет и его роль, и постановку дополнительными смыслами. В этом спектакле актер стал настоящим открытием. Впрочем, не он один. Трус играет своего героя, скорее всего не единожды менявшегося, как человека робкого, страшащегося сделать лишнее движение, подобострастного, вынужденно угодливого и уже основательно надломленного. Дома им помыкает деспотичная жена (смешная и жуткая Василиса Алексеева): выгребает все деньги из карманов, находит даже заначку, натравливает фокстерьера Джери (Никита Барсуков) при гостях, шпыняет мужа при всех, даже уезжая за город, выдает инструкцию по поведению — муж терпит со страдальческим лицом. Только в мечтах он может возражать своей мегере и ее инфернальной тетке (Сергей Еликов, еще одно открытие этой постановки), только в мечтах он геройски парирует полухинские реплики и становится тем, кем никогда не станет в реальности. В этих эпизодах черноту пространства прорывает белый луч прожектора, но сладостные минуты истекают очень быстро. Внутренняя метаморфоза в конце концов обретает конкретную внешнюю форму: герой буквально переобувается, меняя стоптанные интеллигентские ботинки на крепкие рабочие сапоги, становясь, таким образом, одним из них. Его антипод, старинный друг Аркадий Незнамов (Петр Семак), выглядит, как Лев Толстой в поздние годы жизни: одет в какую-то потрепанную хламиду, нечесан и, возможно, не очень мыт, что, разумеется, ничуть не мешает ему сохранять порядочность, ясность мышления и нежелание переделывать себя ради каких-то сомнительных идей. Он не мимикрирует ни внешне, ни тем более внутренне под существующие условия, и даже если не читать роман перед просмотром, все равно становится понятно: этот герой очевидно обречен. Жить особняком, не соотнося свои поступки и действия с коллективным мнением, долго не выйдет. Оно и не выходит. Сцена из спектакля.
Фото — архив театра. Катастрофичность положения усугубляется присутствием молодой жены Тамары. Будучи провинциальной актрисой, девушка возжаждала карьеры на столичной сцене и теперь ежедневно посещает биржу, источник разочарований, знакомится с псевдополезными людьми и ведет богемный образ жизни. Олеся Соколова в белокуром парике с тугими локонами и нарядах эпохи НЭПа (все эти струящиеся многоярусные платья с открытой спиной, платья-матроски с заниженной талией невероятно идут актрисе) напоминает Рене Зеллвегер в роли Рокси Харт из киномюзикла Роба Маршалла «Чикаго», звезду студии MGM Джин Харлоу и еще ряд платиновых киноблондинок. Ее Тамара — создание эффектное, этакая греза любви и мечта поэта, но при этом практичная, циничная и хищная. Она, походя изменяя мужу — с Ипполитом от скуки и жажды новизны, с немецким режиссером Миллером (Сергей Еликов), руководствуясь прагматичными соображениями, и наверняка еще с кем-то, оставшимся за кадром, — с легкостью готова расстаться со всеми ради желанного результата, но девушку останавливают в полушаге от цели. В «Товарище Кислякове» масса остроумных режиссерских находок. Музейный экспонат — старинную карету — Полухин и Кисляков превращают в тачанку, сняв крышу и верхние боковые части. Монолог про неповторимую индивидуальность Ипполит произносит, стоя в загаженном коммунальном туалете. Прерывает его безымянный сосед (отличный Александр Поламишев), одетый, как водится, в семейные трусы и видавшую виды майку, всучивая разговорчивому интеллигенту орудия простого труда — ведро и тряпку. По коридорам коммуналки порхает еще одна греза (Полина Теплякова) — в прозрачном пеньюаре, будоража кисляковское воображение. Прозрачная накладка, имитирующая стеклянный полухинский глаз, напоминает о Терминаторе и Франкенштейне разом. И среди этого аттракциона переобувшийся Кисляков всячески старается вписаться в общество новых коллег: выставляет напоказ обнову, смолит цигарки, произносит большевистские лозунги — но выходит неловко, смешно и натужно. Сцена из спектакля.
Фото — архив театра. Андрей Калинин пытается разобраться не только с тем, что происходило с представителями интеллигентных профессий, но и как это происходило: что заставляло одних сопротивляться давлению извне, а других соглашаться с положением дел и плыть по течению. В сцене застолья в доме Кисляковых гости рассаживаются за столом так, что Ипполит оказывается в центре, отчего возникает устойчивая аллюзия на тайную вечерю. Но возможный мученик оказывается с приставкой «лже»: слабый герой вливается в ряды нового рабоче-крестьянского общества, отчаянно мимикрируя под него, быстро смиряется с погромом музея, увольнением и/или исчезновением коллег, в первых рядах встает под большевистские знамена, ведь главное — выжить! Страх оказаться один на один против масс и желание примкнуть к главенствующей толпе заставляют главного героя совершать отвратительное, гнусное и уголовно наказуемое деяние. И такой же, как мы сегодняшние прекрасно знаем, оказывается система, с чьим существованием герой послушно соглашается, попутно теряя то, что связывало его с предыдущей жизнью. Новый, советский интеллигент в лице товарища Кислякова продемонстрировал и новые, мало представимые старой интеллигенцией, качества, которые будут явлены чуть позднее, но — с невиданным размахом.
5 февраля 2021 Музейная драма: "Товарищ Кисляков" на Новой сцене Александринки В одном только Петербурге более 200 музеев преимущественно государственного подчинения. Если пригласить всех музейных сотрудников посмотреть новый спектакль Андрея Калинина "Товарищ Кисляков", его репертуарная судьба будет долгой и счастливой. Производственная драма из музейной жизни, поставленная по роману Пантелеймона Романова 1930 года, — уморительнейшее зрелище для посвящённых. Радость узнавания тем сильнее, чем отчётливее подчёркнута временнaя дистанция. В одном из камерных чёрных кабинетов Новой сцены Александринского театра скупыми, но точными штрихами "нарисован" самый настоящий нэпманский конец 1920–х: костюмы, предметы быта от кумачового транспаранта до загаженного коммунального толчка, музыкальный ряд… Вокабулярий романа тщательно сохранён (внедрена лишь пара острых фраз, например про Ленина, поедающего младенцев). Описания, диалоги, внутренняя речь главного героя воспроизведены актёрами чуть гипертрофированно–достоверно, с ажитацией, какой теперь не делают. И вот когда "варяг", новый директор–пролетарий, начинает орать на почтенных учёных, сотрудников Центрального музея, мол, почему у вас экспонаты стоят в пыльных витринах, когда они должны двигаться и рассказывать историю, и как о вас узнают массы, и почему они захотят прийти в музей, и наука должна выйти на площадь, иначе зачем нам такая наука, и пр. и пр. в том же духе, вот тогда–то трудно сдержать восторженный писк. Сто лет прошло, а музейная проблематика всё та же. Пусть и с поправкой на то, что "новые хамы" теперь не коммунисты, а молодые пиарщики, а массы обитают не на площадях, а в интернете. До боли знакомые каждому нюансы взаимоотношений сослуживцев, начальников и подчинённых, собрания и кулуарные пересуды подробнейшим и забавнейшим образом воссозданы в романе и на сцене. Однако не музеем единым движим "Товарищ Кисляков". Для заглавного героя это лишь компромисс, способ прокормить семью во времена, когда его прежняя профессия инженера–железнодорожника осталась невостребованной. В центре внимания Пантелеймона Романова, этого полузабытого сатирика–бытописателя, современника и соперника Зощенко и Булгакова, — драма ни много ни мало интеллигента–приспособленца. Она наполнена странноватой, но увлекательной психологической детализацией и блистательно сыграна белорусским актёром, "купаловцем" Иваном Трусом. Его Кисляков даже переобувается буквально — из штиблет в кирзовые сапоги (тут поневоле начинаешь прикидывать, какие модели обуви меняют нынешние "переобувающиеся на лету"?). Термин "интеллигент", который давно уже неприлично использовать без кавычек, писатель, а вслед за ним его герои употребляют впрямую, да ещё через слово. Режиссёр и эту сложность сумел обыграть: друг главного героя, воплощение "истинного интеллигента" Аркадий Незнамов в исполнении Петра Семака, так по–солженицынски бородат и благообразен, так распевен, что его возвышенные рассуждения звучат сплошной цитатой, а внезапное предложение создать новую церковь вызывает нервный смех, но не удивление. Любовная катавасия вокруг молодой жены Аркадия Тамары кое–как двигает фабулой и даже венчается бытовым преступлением, но в наименьшей степени провоцирует зрителя к сравнительному анализу (хотя ушлые "начинающие артистки" в поисках красивой жизни и за сто лет не перевелись). Зато все актёры так называемого второго плана, занятые каждый в нескольких ролях, заставляют прямо вздрагивать от удовольствия класса "маска, я тебя знаю": Тётка/ Нищий / Кинорежиссёр — Сергей Еликов, Жена Кислякова / Музейная сотрудница "из бывших" — Василиса Алексеева… Главный в этом ряду, конечно, Директор Полухин/Фокстерьер Джерри — Никита Барсуков. Его стеклянный глаз (как в романе), застывшая напряжённая мимика и жуткий лай замечательно гармонично переходят из роли в роль. И всё же этот местный Шариков не кажется слишком опасным. Недаром его, обезумевшего, палящего из тачанки по музейным стенам, свергают "хамы" следующего поколения, к которым товарищ Кисляков вдруг чувствует необыкновенную приязнь. Знакомо, правда?
29 сентября 2020 Газета "Экран и сцена" о спектакле "Петра Шерешевского "Село Степанчиково и его обитатели". Автор Татьяна Джурова. Сережа спускается в ад Фото В.БОЧЕНКОВА «Село Степанчиково и его обитатели» Петра Шерешевского в Псковском театре драмы смотрится как вторая часть дилогии, первой в которой был «Ревизор», поставленный здесь же два года назад. Но «Ревизор» был больше привязан к современности. В «Селе Степанчиково» сообщение режиссера закодировано образами советского лагерного ада. Авансцена утыкана ядовито-фиолетовыми пеньками, в некоторых демонстративно торчат топоры, а по периметру обнесена частоколом детсадовских шкафчиков (художник Александр Стройло). У людей, населяющих этот мир, универсальный дресс-код: ушанка, верх – дизайнерский ватник, украшенный у каждого особо, например, аппликацией с мухомором (Фома), гусарским позументом (Мизинчиков), кружевами (Обноскина-мать), низ – толстые хлопчатобумажные колготы, неизменно поносного цвета. Любой, кто носил такие колготы в своем советском детстве, помнит это рефлективное чувство стыда, когда колготы провисали в промежности, и чувство собственной наготы. В спектакле оно усугубляется тем, что местный терпила и лже-обрубок Ежевикин (Денис Кугай), вкатываясь на сцену и приветствуя каждого целованием в зад, еще и норовит колготы приспустить, обнажить филейную часть. Тексты патриотических гимнов советской эстрады («То березка, то рябина», «Широка страна моя родная») звучат как индастриал, потому что исполнены актерами акапелльно на мотивы Rammstein. Денотативное сообщение режиссер адресует к патерналистской репрессивной модели общества, где репрессии «старшего», вкрадчивого функционера Фомы (Виктор Яковлев) облечены в форму опеки над «младшим». В затактовой сцене спектакля благостный дедушка Фома, так любящий поговорить о нравственном воспитании молодежи, сладострастно водит рукой по покорно застывшему телу Насти, позже то же самое он проделывает с Фалалеем. Иерархическая модель насилия и подчинения воспроизводит себя на других уровнях, подавленность требует выхода – и взрывается уже во втором действии в акте расправы зэков над похитителем Татьяны Ивановны, Обноскиным. Что всему этому можно противопоставить? Отношения Ростанева (Андрей Кузин) и Насти (Ксения Соколова) создают в спектакле линию силового напряжения. В природе Ростанева нет ни капли склонности к насилию. Но есть тихое упорство – и никакой Фома не в силах его изменить. Кузин серьезно выделяется в фантасмагорической системе выразительных средств спектакля: его незаметность притягивает взгляд. Его лицо, выражение глаз регистрируют малейшие перемены в атмосфере, изображают едва заметную внутреннюю маету человека, которому невыносимо больно от всего происходящего, что он сам изменить не в силах. В этой кин-дза-дзе, где вместо всеобщего почтительного «ку» персонажи, как эпилептики, вскидываются в лающем приветствии, в котором угадывается что-то вроде «радыстаратьсявашевысокблагородие», за пришельца с Земли – вечный мальчик Сережа (Александр Овчаренко), «первоклашка» с букетом гладиолусов и булыжником в авоське, атрибутирующим его причастность факультету минералогии. Сережа – лишь наблюдатель. Но именно ему и его авоське отведена режиссером важная роль в финале. Первая часть спектакля, несмотря на антураж, воспроизводит интригу повести Достоевского. Во втором акте ряды, литературный и театральный, окончательно расходятся. Шизоид Мизинчиков (Камиль Хардин) чертит на школьной доске аббревиатуры и псевдоматематические формулы похищения богатой невесты. Зрители со стажем готовы воскликнуть: «Так это было в спектакле Виктора Крамера!», но их возмущение упреждает реплика Мизинчикова, признающегося в цитатности. Сцена расправы над Обноскиным и вовсе выливается в кровавый гиньоль, внутри которого потерянно бродит не в шутку сошедшая с ума – лишь бы не видеть растерзанного тела сына – Обноскина-мать (Ирина Смирнова). Если в первом действии все было достаточно связно, «по сюжету», то во втором нас все время выкидывает из плана в план, из одного эстетического режима в другой (сцены цитатные, гиньольные, сюрреалистические). Так что в итоге мы начинаем «монтировать» отдельные сцены не между собой, а с событиями текущей действительности, соотносить не друг с другом – а с источником/повестью. Например, в эпизоде, предшествующем возвращению изгнанного Фомы, персонажи, так или иначе растерзанные, а Настя и вовсе изнасилованная, некоторые с кое-как пришитыми куда ни попадя бутафорскими конечностями, лежат на больничных койках, а голос Саши Ростаневой зачитывает им фрагменты повести Достоевского, включая благостный эпилог про воссоединение Ростаневых и Фомы. Здесь театр окончательно эмансипируется от литературы. Режиссура расходится с примиренческой идиллией Достоевского и глядится в жизнь с ее протестами в Беларуси и акциями в Хабаровске. Напряжение второго акта держится отложенным событием, о котором я специально ничего не скажу, чтобы сохранить интригу. Его невозможностью – в силу заданной режиссером системы психологических координат, в которой хороший человек патологически неспособен дать отпор злу. Поэтому событие и происходит – и не происходит. Можно убить очередного «дракона», но мозги от этого не поменяются, и ад останется вечным. Татьяна ДЖУРОВА «Экран и сцена»
№ 18 за 2020 год
16 сентября 2020 О РУСЬ! O RUS!.. «Село Степанчиково и его обитатели». Ф. М. Достоевский.
Псковский театр им. А. С. Пушкина.
Сценическая версия и постановка Петра Шерешевского, сценография Александра Стройло. По дороге в город Псков на премьеру перечитывала текст Достоевского и тряслась от смеха, пряча лицо в маску (чтобы не смущать соседей по скоростному поезду «Ласточка»). А вот на спектакле Петра Шерешевского смеяться не пришлось! Разве что порой издавать неопределенной окраски хмык… Эта повесть, полная ядовитого остроумия и язвительного сарказма, разоблачающая слабости человеческой натуры, часто ставится, благо есть в ней целая толпа восхитительных фигур для актерского воплощения, а смыслы только «прирастают» с течением лет. Жанр постановок часто тяготеет к клоунаде или трагифарсу. Одна из самых памятных версий принадлежит как раз театру «Фарсы», и ее здесь даже цитируют — Камиль Хардин в роли Мизинчикова, с энтузиазмом кроша мел, покрывает стену схемами, символами и аббревиатурами, обозначая план похищения богатой невесты, и сообщает публике, что все это похоже на спектакль Виктора Крамера. Это, пожалуй, единственная веселая сцена, а в целом — более мрачной интерпретации я не припомню. Село Степанчиково в Псковской драме — это изможденная продолжительной болезнью Россия, уже перетерпевшая мучительное двадцатое столетие, но так и не расставшаяся с лагерным прошлым. Вечное рабство, неистребимое идолопоклонство, воловья покорность и инстинктивная жестокость — удел живущих здесь, и это не повод для смеха. Сцена из спектакля.
Фото — Андрей Кокшаров. При одном взгляде на сцену становится тоскливо: художник Александр Стройло весь планшет заставил рядами пеньков, распиленных стволов некогда мощных сосен или елок. Древесная кора выкрашена в грязно-фиолетовый цвет, а уходящие вдаль шеренги пней вызывают унылые ассоциации с массовыми захоронениями. Или с целым полем плах… Однообразие слегка нарушают чуть более высокие чурки, становящиеся по ходу дела постаментами для персонажей (ставить самому себе памятник при жизни — черта, характерная для здешних обитателей). В глубине торчит столб с прожектором и раструбами громкоговорителей, а по периметру весь этот лесоповал обнесен стеной из типовых серых шкафчиков (на каждой металлической дверце цветная наклейка с ягодкой, овощем или фруктом, как в детском саду). В костюмах героев сочетаются обе темы — на всех ушанки и лагерные ватники, слегка разнящиеся по фасону и аксессуарам, и колготки, те самые толстые хлопчатобумажные колготки, недобрую память о которых мы несем с собой по жизни, особенно если ходили когда-то в советский детсад. Подобный облик был у героев другого спектакля Шерешевского, «Замок» по роману Ф. Кафки в Камерном театре Малыщицкого (стеганые ватники и уродливые, обвислые и растянутые, колготки тошнотворно коричневого цвета). Есть сходство и в решении музыкальных лейтмотивов спектаклей. Жители «Замка» пели «Гляжу в озера синие», опуская лишь само название родной им земли, населенной Иванами да Марьями (впрочем, оно не могло не прозвучать в голове у зрителя). Обитатели Степанчикова зловещим шепотом пропевают-выдыхают строчки, в которых угадывается «Край родной, навек любимый» (выразительная аранжировка принадлежит актеру и музыканту Нику Тихонову, композитору обоих спектаклей). «Село» стало продолжением размышлений режиссера о неизбывном кафкианском абсурде отечественной действительности. И верно, это наш край родной — «где найдешь еще такой»? Сцена из спектакля.
Фото — Андрей Кокшаров. В плотной музыкальной ткани соседствуют измененные почти до неузнаваемости советские патриотические шлягеры и современная российская попса, Rammstein, Мишель Гуревич и песня «Я солдат» группы 5’Nizza, а начинается все с пресловутой «Камаринской», ведь именно за эту разбитную плясовую песню ругал дворового мужика Фалалея (и в его лице весь темный русский народ) Фома Фомич Опискин, воплощение мнимой святости, а на самом деле — ханжа, домашний тиран, манипулятор и психологический садист. Спектакль открывается непонятной и таящей угрозу сценой. Коленца под «Камаринского» выкидывает не Фалалей, а Настенька (Ксения Соколова). В повести это юная гувернантка, в которую влюблен отставной полковник Ростанёв, живущий под пятой истеричной и вздорной мамаши, генеральши Крахоткиной, окруженной приживалками и прочей ноющей братией, и не смеющий перечить захватившему над всеми власть Фоме. Здесь мы видим хрупкую девушку в белой майке и колготках (униформа Степанчикова), сначала отчаянно, истово пляшущую и потом покорно встающую спиной к столбу. Сверху льется на нее белый свет прожектора, а пожилой мужчина ощупывает ее беззащитное тело, водит руками по белой маечке, тянется к трепещущей груди. Опискин — Виктор Яковлев не делает грубых и резких движений, не повышает голос, но все его существо источает опасность. (Позже мизансцена повторится уже с Фалалеем, который в исполнении Ислама Галиуллина тоже молод и хрупок, как Настя.) И в том, как по-вампирски тянется старик Фома к юному телу, есть что-то отвратительное, извращенное. В финале спектакля Настя будет лежать, распростертая перед Опискиным, и он склонится над ней, как будто вгрызаясь в живую плоть, но будет схвачен за шкирку и выброшен разъяренным Ростанёвым вон из дома. (Впрочем, как и у Достоевского, исчезнет Фома ненадолго. Вернется, как ни в чем не бывало.) Сцена из спектакля.
Фото — Андрей Кокшаров. Сохраняя и текст Достоевского, и фабулу, Шерешевский тем не менее размывает причинно-следственную логику событий и выстраивает композицию спектакля как цепь жутковатых и странных сновидений. Тягучий, выматывающий ритм соединяет фантасмагорические картины в сюрреалистическое полотно: диалоги сменяются массовыми сценами, в которых действуют все жители Степанчикова. Кажется, что жизнь обитателей села сводится к участию в неких ритуалах, вызубренных и отшлифованных. То при слове «генерал» и производных от него все разом поднимают домиком руки над головой и выкрикивают «гав-гав-гав» (напоминает знаменитое «ку» из «Кин-дза-дза»). То процессия с алыми гвоздиками в руках выстраивается в очередь к «монументу» Видоплясова (Лев Орешкин) — фрик, возомнивший себя поэтом, взгромоздившись на пень, с выражением читает все тот же «Край родной, навек любимый» и веником отгоняет кружащих голубей (не видимые глазом птицы громко пукают над головой). То вся компания усаживается вдоль авансцены для чаепития — Крахоткина (Надежда Чепайкина) капризничает и бросает об пол воображаемую чашечку; девица Перепелицына (Ангелина Курганская) сварливо выкрикивает, что она полковничья «дочь-с»; полубезумная красавица Татьяна Ивановна (Мария Петрук), вечная невеста с фатой, торчащей из-под ушанки, поводя длинными тонкими руками, как крыльями, эротично поет в микрофон, а потом, спохватившись и словно очнувшись, с визгом убегает прочь… И тут появляется отец Насти, бедный Евграф Ежевикин на инвалидной тачке, заглянувший с регулярным визитом в Степанчиково, и с особым самоистязательным кайфом исполняет ритуал целования в зады. (Евгений Терских, играющий Ежевикина, мужчина видный, но герой его сам себя согнул в дугу и унизился до невозможности, ест собачий корм из миски, такой вот сумасшедший гротеск — и это в первой четверти спектакля, куда же дальше двигаться!..) Все с готовностью подставляют попы для поцелуя, а кто сопротивляется — как прибывший из Петербурга племянник полковника Сережа, — того Ежевикин насильно целует, приобщая к этой процедуре, которая только для новичка кажется дикой, а тут, в Степанчикове, совершенно естественна и всем мила… Сцена из спектакля.
Фото — Андрей Кокшаров. «Это же настоящий сумасшедший дом, дядюшка», — констатирует Сережа. Не восклицает, не кричит, а именно констатирует, меланхолично и безэмоционально. (Режиссер вообще круто изменил тональность, присущую повести: клокочущую бурливую речь достоевских персонажей он утишил и размерил.) Персонаж Александра Овчаренко, малорослый парнишка с лицом, специально лишенным выражения, почти не покидает сцену (кроме того момента, когда дядя запирает его в шкафчике, чтобы не мешал переговорам с Фомой). Сергей студент и, по словам Ростанёва, занимался минералогией — поэтому он одет в синий кургузый ватник, напоминающий школьную курточку советских лет, и не расстается с увесистым камнем, который носит на веревке. Предмет этот явно напоминает древнее оружие — пращу, но до поры оно не кажется опасным, тем более что все вокруг вооружены серьезно: степанчиковцы чуть что — хватаются за острые косы, вилы и топоры. Полковник Ростанёв и вовсе пользуется граблями вместо гребенки… В припадке гнева на Фому он топором разрубает на куски свою галошу, но тут гнев и испаряется. «Дядя, вам надо восстать!» — взывает Сережа и дает ему в руки свой камень. Но — тщетно. Полковник в исполнении Андрея Кузина (знаю этого прекрасного артиста по Южно-Сахалинску) добр до идиотизма, человек-мякиш, сам себя готовый скормить своим домашним мучителям. Партитура роли состоит из редких, быстро гаснущих вспышек и долгих, томительных периодов упадка, понурой покорности, бессмысленного самопожертвования, когда даже любимую свою Настеньку полковник подумывает выдать за Сережу, а сам — жениться на Татьяне Ивановне. Тоталитарная власть Фомы извратила здесь все, и прежде всего — интимную сферу чувств, которые не могут изливаться свободно. В. Яковлев (Фома Фомич Опискин).
Фото — Вадим Боченков. Чем же воздействует на окружающих Фома Опискин? Природа этой удушающей власти интересует авторов спектакля, потому что логического объяснения нет, и не может быть. Одна из причин, конечно, в желании самих людей подчиняться, прогибаться, аплодировать и соглашаться с каждым словом начальника, господина, «тараканища». На обреченное на поражение «восстание», к которому призывает Сережа, оказывается способна лишь Сашенька — дочь полковника (я видела в этой роли Линду Ахметзянову, перешедшую в псковскую труппу из «Красного факела»). Детский голос срывается на крик, когда девочка хочет защитить отца от унижений (и это очень достоевский момент, очень сильный). Во втором акте вместо шуточной песенки она почти по слогам, речитативом поет «Я солдат, недоношенный ребенок войны», и эти слова эхом отдаются в гулком воздухе. Тоскливо и потерянно смотрит бывший солдат Ростанёв, сложивший оружие и почти готовый предать и свою дочь, и свою любимую, безвольно отдать все Фоме. Виктор Яковлев существует в роли Опискина сдержанно, экономно распределяя точно отобранные краски. Его персонаж уверен в своей непобедимости, поэтому ему нечего рычать, кричать и вообще выходить из себя. Он то покровительственно разглагольствует, прихлебывая шампанское, как на корпоративной вечеринке: «Я знаю Русь, и Русь знает меня!» То по-свойски распивает с Ростанёвым водку, предварительно самолично пожарив на сковородке картошечку: такой хозяйственный, в кухонном переднике поверх майки-алкоголички, совсем «не зазнается», хотя и великий человек, а ведь совсем простой и доступный… Всю эту показную простоту надо ему разыграть, чтобы заставить Егора Ильича назвать его «вашим превосходительством»: Степанчиково — детский сад, и игры тут глупые, жалкие, детсадовские. Но мерзкие. Сцена из спектакля.
Фото — Андрей Кокшаров. Во втором акте игры, а вернее — ритуалы становятся кровавыми, и это неизбежно: давление, угнетение порождают реакцию. В гиньоль, театр ужасов, превращена расправа обитателей Степанчикова над Обноскиными, матерью и сыном, похитившими полоумную Татьяну Ивановну. Причем зовет «Русь к топору» самая забавная и беззлобная приживалка Прасковья Ильинична (Галина Шукшанова), маленькая старушка-хулиганка, которой лишь бы «водочки выпить»… Маршируя с косами и топорами к авансцене в дыму и слепящем контровом свете (художник по свету Дмитрий «Митрич» Зименко), устрашающе напевают все они свой «Край родной, навек любимый» под ритмы Rammstein, и ясно, что сейчас будет устроена кровавая баня. Несчастного насильника Обноскина (Максим Плеханов) насаживают на вилы и пригвождают к столбу, из вспоротого живота достают кишку-сардельку и, издеваясь, затыкают ею рот; жалко вскрикивающую, насмерть перепуганную мать (Ирина Смирнова) гоняют по всей сцене — прежде чем убить, хочется натешиться над жертвой… Мучить и терзать своих ближних, психологически, идеологически или физически, наша национальная забава. Как спастись от Фомы, если Фома проник во всех и каждого?.. Болезнь неизлечима, похоже, думают авторы спектакля: все персонажи в финале помещены в клинику, под неприятный больничный свет. Сашенька читает повесть Достоевского, Ростанёв с мандаринами в авоське навещает Настеньку и маменьку… Кажется, что и любовь, разрешенная Фомой, и брак, им устроенный, опошлены и осквернены — играет попсовая песня Аллегровой «Свадебные цветы», а Фома — Яковлев, почти не разжимая тонких губ, кротким фальшивым голосом заводит речи о любви к человечеству. И тогда школяр-минералог Сережа, без мысли в оловянных глазах, решается на действие, поднимает булыжник — и наносит удар. Если болезнь так глубоко проникла и уничтожила все живое, то и лекарство от нее убийственно. Итог — безнадежный.
7 сентября 2020 Достоевский-трэш: «С чего начинается Родина?» В Псковском театре драмы имени Пушкина прошли премьерные показы нового спектакля Петра Шерешевского «Село Степанчиково и его обитатели». Для меня иногда Достоевский – что твой Хармс. Вздорность существования его героев вызывает отторжение. Все выглядит настолько неправдоподобно, что превращается в фарс. В пародию абсурда. Полубезумные персонажи, глупые ситуации. Весь этот трэш*. Таково «Село Степанчиково» (1859) - вещь, из которой выросли «Идиот» и «Бесы». Коллизия на уровне скверного водевиля. Сорокалетний полковник Ростанев любит юную гувернантку Настеньку, которая ему почти дочка. Однако, несмотря на инцестуозную любовь, он вызывает из СПб племянника Сережу, дабы тот на Настеньке женился. Сугубо «достоевский» поворот сюжета. Рядом – богатая взбалмошная невеста Татьяна Ивановна, за наследством которой ведет охоту всякий сброд. Тут же – некто Опискин, редкостная гнида и талантливый манипулятор. Вокруг – паноптикум из приживал, мужиков и шизанутых девок. Вся локация напоминает психушку на прогулке. Словом, все то, что обозначается давним термином «достоевщина». Вот на эту «достоевщину», как на скелет, натянул Петр Шерешевский свою жирную «фантазию на темы одноименной повести». Довольно точное определение, но можно добавить: сновидение, кошмар, макабр. Сновидение – долгое, развернутое, с отвратительными подробностями. Кошмар – наркотический и яркий, с демоническими вспышками. Макабр – камаринский. Премьера «Села Степанчикова и его обитателей» должна была состояться в Псковском театре накануне пандемии, в марте, и никто, конечно, тогда не знал, что ожидание затянется на полгода. Сейчас понятно, что послания, вшитые Петром Шерешевским в ткань спектакля, умножились изоляцией, обнулением, отравлением и прочими «веселыми» реалиями последних месяцев. Месседжи вряд ли изменились, резонанс стал глубже. Село Степанчиково на псковской сцене (художник Александр Стройло) – детский сад и тюремная зона одновременно, с корявыми пнями на первом плане и непременной березой посередине; персонажи органично вписаны в эту сюрреалистическую клаустрофобию: у всех поголовно «детский» низ (смешные растянутые колготы) и «взрослый» верх (разных фасонов ватники). Почти вся первая часть – гнетущая тягомотина, в которую погружаешься, как в транс. Прибывший из СПб минеролог Сережа (Александр Овчаренко) в шоке: что тут происходит? Это что еще за дурдом? С собой Сережа носит большой круглый камень – вариант чеховского ружья. Его дядя Ростанев, добрый, нелепый, непрерывно рефлексирующий толстяк (Андрей Кузин) обращается с абсурдной просьбой: «Женись на Настеньке». Отец Настеньки (Ксения Соколова), Евграф Ежевикин (Денис Кугай), катясь на инвалидной тележке, исполняет омерзительный номер целования обитателей дома в задницы. Целует смачно, иногда прямо в голую плоть. Птьфу! В пни (на самом деле, разумеется, плахи) врубаются топоры. «Плахи с топорами». Это Россия, детка! За этим навязчивым символизмом теряется интрига, повествование становится невнятным, темным, бредовым. Изображение отрывается от фабулы. Разгадывать ребус необязательно, нужно просто отдаться этой густой движущейся фреске, доверяясь больше зрению и слуху, нежели мысли. Так я и сделал. Когда на опустившемся занавесе появилось слово ТРАХ, вздохнул с облегчением. Зрителю объявили АНТРАХТ. Во втором акте, как и ожидалось, все пришло в движение и ускорилось. Пошляк Мизинчиков (Камиль Хардин) развернул на доске перед Сережей целый бизнес-план предприятия по овладению богатой невестой Татьяной Ивановной. Это был отдельный виртуозный номер с портретами шоколадной «Аленушки», Ди Каприо и Брэда Питта плюс забавными аббревиатурами типа ХЗ, ДЦП, БДСМ. Подлинный БДСМ начался чуть позже, под Zeig Dich группы Rammstein и с вилами вместо гитар. Обноскин (Максим Плеханов), воспользовавшись схемой Мизинчикова, соблазняет чертову резиновую куклу Татьяну Ивановну (Мария Петрук). Но ненадолго. Жители села Степанчиково настигают трахающуюся пару и устраивают изуверскую экзекуцию: насилуют невесту, кастрируют Обноскина, издеваются над его матерью (Ирина Смирнова). Зачем? К чему? А ни к чему. Так тут принято. Издеваться и изуверствовать. Когда весь аттракцион вдруг превращается в настоящую больницу с белыми халатами (возможно, COVID-ную), уже не удивляешься. Над всем этим мрачным инфернумом царит его порождение, его «даймон» - ничтожный балабол и выскочка Фома Фомич Опискин (Виктор Яковлев), каким-то непостижимым способом подчинивший себе всех обитателей, включая добряка Ростанева. Опискин плетет подлую интригу, заговаривает толпу, резонерствует, нагло врет. Намек на «сами знаете кого» как никогда прозрачен. Такой вот образ Родины и ее обитателей. Садо-мазо. У Шерешевского в театре, как в театре, всё в лоб. «Село Степанчиково» - объемная, многофигурная, реализованная метафора России. Забытой Богом страны. Тут бы всплакнуть или даже порыдать, но режиссер неожиданно дарит зрителю счастливый финал. Выстреливает чеховское ружье. Точнее, валится камень. В рапиде. Из рук Сережи из СПб. Точнехонько на темечко подонка Опискина. И пусть этот чистейший deus ex machina выглядит неправдоподобно, фантастически. Зато страшно привлекательно. Режиссер Шерешевский знает зрителя и потакает его желаниям. «Ты этого хотел? На!». И камень проламывает череп властительному подлецу. Хэппи-энд. Звучит «С чего начинается Родина» Васи Обломова. «Белая берёза стоит и качается, здесь Родина началась и никогда не кончается». «Селом Степанчиковым» Петр Шерешевский продолжил тренд Псковской драмы на эксперимент, на актуальный театр. Если «Ревизор», как оказалось, «зрительский» спектакль, рассчитанный на кассовый успех, то с «Селом», как мне представляется, все не столь однозначно. По моим ощущениям, его трудно «читать», он «энигматичен», «сам-в-себе», требует дешифровки. Очередной постмодернистский микс, играющий смысловыми слоями – слова, жеста, танца, музыки; его саундтрек, как обычно у Шерешевского, будто в голливудском фильме, - отдельное действующее лицо. Можно, впрочем, ничего не «читать», а просто довериться чувствам, воспринимая действие как своего рода концерт. Саша Донецкий *Примечание: трэш – здесь: жанр кино, в котором использование жанровых штампов (насилия, крови, отвращения и т. п.) достигает гиперболических размеров, доходя до пародии.
7 сентября 2020 Не топором единым: в псковском театре дали по голове Фоме Опискину В этом спектакле звонят утюги, расчесываются граблями, целуют попы и поют Rammstein, подыгрывая на вилах. Достоевский, ты ли это? Не похоже. Но прочитайте «Село Степанчиково» и ответьте на вопрос: почему все его обитатели с мазохистским удовольствием подчинились Фоме Опискину? Логика и причинно-следственные связи отсутствуют, балом правят абсурд и несуразица. Добро пожаловать в сумасшедший дом.  Спектакль Петра Шерешевского был готов в марте, но премьера состоялась уже в новом театральном сезоне, в сентябре. И после карантина (когда под запретом оказались не только Комаринская и поцелуи в беседке) публика не против посмаковать мысль о (не)свободе и рабском сознании. Игра в тюрьму Фома Фомич и Настенька. Фото: drampush.ru. После полугодового воздержания сцена Псковского академического театра драмы встретила зрителей пеньками и шкафчиками из детского сада. Артистов одели в стеганые ватники и совдеповские колготы.  Село Степанчиково – этакий социальный эксперимент (слегка напоминает стэнфордский): а что будет, если два десятка человек поместить под одну крышу? Социальные роли разлетятся как горячие пирожки. Всем этим вечным невестам, подполковничьим дочерям, генеральшам, дармоедам и мечтателям остается поднять взгляд и сказать: «Приходите княжить и владеть нами». И тут детский сад превращается в зону (декорации и костюмы Александра Стройло) и начинается «история одного города», села, семейства, коллектива, государства. Все первое действие мы медленно погружаемся в гнетущее царство Фомы Фомича (заслуженный артист России Виктор Яковлев), который подчинил себе всех обитателей дома полковника Ростанёва (заслуженный работник культуры Сахалинской области Андрей Кузин) – от генеральши до крестьян. Он упивается своими возвышенными речами о нравственности и благородстве, любуется своими аристократическими манерами и иногда требует, чтобы вместо четверга была среда. Кто же он: генерал? (услышав этот чин, все персонажи горланят троекратное «ваф») ученый? олигарх? человек с БМВ (богатый мир внутренний, по терминологии Мизинчикова)? Нет, пустышка, но с одним единственным талантом – манипулировать людьми и подчинять себе тех, кто не проживет без кукловода. Фома Фомич и полковник Ростанёв. Фото: drampush.ru. За время спектакля Фома ловко перевоплощается в хедлайнера какого-то модного форума, начальника ведомства, мужика с рюмкой водочки на кухне, благодетеля, генерала (о, на этот случай у него есть блистательный наряд с огромными золотыми звездами). Зачем топор тварям дрожащим? Обитатели Степанчикова впервые появляются из тьмы под Rammstein, правда, с русскими словами («Край родной, навек любимый») и с топорами в руках. Но топор с афиши – не чеховское ружье, не выстрелит, потому что в том, что они твари дрожащие, тут никто не сомневается. Фома Фомич, Ростанёв, его племянник Серёжа (Александр Овчаренко), Настенька (Ксения Соколова) и серая масса – таковы персонажи первого действия. Окинув их поверхностным взглядом, схватив общую идею, зритель начинает вникать в странноватый художественный мир спектакля. То гарцующий длинноногий Видоплясов (Лев Орешкин) начинает разносить шампанское, то перезрелая невеста Татьяна Ивановна (Мария Петрук) запоет песню об одном безумце, то старик Ежевикин (Денис Кугай/Евгений Терских) поцелует попы всем присутствующим, то утюг зазвонит. Серёжа, племянник Ростанёва. Фото: drampush.ru. «Скажите, я в сумасшедшем доме или нет?» - вопрошает блуждающий ежик в тумане Серёжа (на него Фома еще не успел нацепить зоновский тулуп). Зритель ощущает себя примерно так же. Фокусируешься на декорациях - и на мгновение предполагаешь, что малыш Фома, как в детском садике, вообразил себя генералом («ваф-ваф-ваф»), а остальные ему просто безобидно подыграли. Но нет, все-таки обидно, особенно после вымученного «вашего превосходительства» в его адрес от Ростанёва. Воображают-то они понарошку, а тиранят по-настоящему. Приход Мизинчикова Мизинчиков посвящает Сережу в свой план похищения Татьяны Ивановны. Фото: drampush.ru. В «антрахт» зрители выходили в некотором недоумении: утомила торжествующая медлительность Фомы, нерешительность Ростанёва, потерянность Серёжи. Образы главных героев точные, концентрированные, вызывали раздражение, сочувствие, негодование, стыд, сцена за сценой заставляла внутренне ежиться и морщиться. Отличные роли – в копилку Виктора Яковлева, Андрея Кузина, Александра Овчаренко, приз зрительских симпатий за лучший стендап – Камилю Хардину. Публика рада была увидеть в деле новых молодых актеров псковского театра Ксению Соколову (Настенька) и Ислама Галиуллина (тот самый Фалалей, пойманный за постыдной Комаринской пляской). Второе действие начинается вместе с приходом Мизинчикова (Камиль Хардин), который, втирая в десны мел, чертит на доске свой глобальный план похищения богатой невесты со всеми вытекающими ПП, ДЦП, ХЗ и БДСМ (балы, дискотеки, семинары, маскарады). После презентации «проекта» темп спектакля нарастает: похищение Татьяны Ивановны, увы, не Мизинчиковым, восстание с вилами и косами (и почему бунтовать легче под Zeig Dich и против никчемного Обноскина хоть и с увесистым достоинством?), кастрация последнего, изгнание Фомы и – психушка. Единственное объяснение всему происходящему. Камнем по голове Ростанёв и Настенька. Фото: drampush.ru. «Про это и поговорим – про рабское сознание людей, которые готовы посадить себе на голову тирана, терпеть, сопротивляться, ругать его, пытаться сбросить, а потом умолять вернуться, чтобы снова превозносить своего благодетеля», - говорил в интервью театру Петр Шерешевский. И вот уже Сашенька читает повесть Достоевского «Село Степанчиково» в палате, а Ростанёву и Настеньке остается пожениться (ну хотя бы в психбольнице можно уже решиться?), как генеральша снова призывает Фому Фомича, который, между прочим, уже обратился к гражданам по телевизору после звуков фанфар и объявил, мол, я устал, я ухожу. И тут великодушный, благородный Фома Фомич Опискин прощает полковника, обнуляется и возвращается в (дур)дом. Благословляет на брак Ростанёва и Настеньку и снова по доброй воле его обитателей воцаряется в селе Степанчикове. Так у Достоевского.  Фото: frampush.ru. А у Шерешевского самодур получает (наконец-то!) по голове: не топором, так камнем. Тем самым, который Серёженька в тумане носил в своем узелке, к месту и не к месту апеллируя к минералогии. Наука, действительно, оказалась прикладной, в буквальном смысле. И тут заканчивается спектакль и начинается родина (финальный трек – «С чего начинается родина» Васи Обломова), а на вопросы о ней не ответят ни Достоевский, ни Псковский драматический театр, ни мы с вами. Умом ведь не понять, только искусством. Лиза Славятинская
7 сентября 2020 БДСМ и ХЗ: псковское «Село Степанчиково» как зеркало русской деволюции Сентябрь в Псковском театре драмы начался с премьеры о том, почему учиться всегда пригодится.   Блестяще, Даровито, Смело, Мастерски и Хитроумно Закрученный спектакль Петра Шерешевского был сдан ещё в марте – вскоре после того, как космонавт Валентина Терешкова сыграла в Госдуме генеральшу Крахоткину. Но тогда псковской театральной премьере помешал «режим повышенной готовности», а потом «Село Степанчиково» было закрыто на карантин, а «его обитатели» отправлены в «самоизоляцию». С тех пор этот спектакль «блистал своим отсутствием», как Фома Фомич в начале одноимённой повести Достоевского. И только после того, как Пётр Шерешевский немного пошаманил и сводил актёров Псковского театра драмы в лес по грибы, как это было перед премьерой его же номинированного на «Золотую маску» «Ревизора», дело наконец-то сдвинулось с мёртвой точки. Читать на сайте Сетевое издание «МК в Пскове»
Страницы: Предыдущая 1 2 ...40 41 42 43 44 ...48 49 50 Следующая